о полоске света, прищемленной дверьми

о том, как мы с вами познакомились

Говорят, индейцы до Колумба
жили не по-западному глупо:
ели соплеменников, жевали
листья коки, запивая колой.
Ничего другого не желали —
всё им было в жизни по-приколу:
голышом купаться до заката,
для любимой женщины из горла
огнедышащего каменного брата
добывать горящие цветы.
Но пришли испанские изгои,
и внушили местным колонисты:
вы существовали год из года
нецивилизованно и низко —
на пороге век шестнадцатый!
Как они, входя в чужие храмы,
деликатно вытирали ноги
о расстеленную тряпкой на пороге,
об открытую, как колотая рана,
веру недоразвитого мира
в бога, вызывающего дождь!
Так и ты входила в мой убогий,
суеверием наполненный мирок,
где простой какао-порошок
был напитком, что даруют боги.
Где забытые тобою на пороге,
увядающие в сумраке цветы
загорались с верой в то, что ты,
как Колумб, не раз ещё придёшь.

Дикие голуби — символы хаоса.
Если поутру к вам на водосток подкатили два диких голубя, вы с удивлением откроете для себя, что не все мамонты вымерли. Не это ли парочка компактных пархатых мамонтят, алчущих сделать ваше утро невыносимым?
Так я начал беспокоиться и перестал жить. Каждый день ровно в шесть я просыпался на зов — стучать по жестяному барабану навеса. Мои попытки не оставили равнодушными соседей, и уже через пару дней они вступили в нашу группу — играть ноктюрн на флейте водосточных труб. Голуби, как вы понимаете, нам аккомпанировали.
( Collapse )

Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос.
Я вижу не то, во что ты одета, а ровный снег.
И это не комната, где мы сидим, но полюс;
плюс наши следы ведут от него, а не к.

Когда-то я знал на память все краски спектра.
Теперь различаю лишь белый, врача смутив.
Но даже ежели песенка вправду спета,
от нее остается еще мотив.

Я рад бы лечь рядом с тобою, но это -- роскошь.
Если я лягу, то -- с дерном заподлицо.
И всхлипнет старушка в избушке на курьих ножках
и сварит всмятку себе яйцо.

Раньше, пятно посадив, я мог посыпать щелочь.
Это всегда помогало, как тальк прыщу.
Теперь вокруг тебя волнами ходит сволочь.
Ты носишь светлые платья. И я грущу.

<1993>

Я к тебе прирастаю, как сваи к земле.
Перелётные стаи — к седьмому насесту.
Обрастая корнями и мудростью лет.
Обретая второе дыхание сердца.

Я узнал, на каком языке в тишине
говорить со Всевышним, как надо молиться.
И глаза мои стали, ты веришь ли, нет,
различать в темноте незнакомые лица

чудотворных икон. Я ношу на себе
твоё имя как крест, как заветную тайну.
Это чувство теперь всё сильней и сильней.
Я к тебе прирастаю.

я памятник, я памятник, я память
воздвиг на пьедестал,
куда поставить?
повсюду эти тёмные материи.
я памятник утрате и потере.

я матери, рыдающей по чаду.
я грешнику, не знавшему пощады.
сетчатке, выгорающей на солнце.
я памятник, я маятник,
я совесть…

Я проснулся и спросил легкое:

— Какое же ты легкое, когда такое тяжелое?

«Не тяжелее сердца, — оно могло бы ответить, — И не легче головы».

Потом вдруг начало трясти. Пол вообразил себя палубой. И хотя землетрясение было совсем легким, легче легкого, головы и сердца, почему-то все трое, когда их тряхнуло, трухнули.

Не то, чтобы я испугался, просто ёкнули мои любимые органы, будто бабочки в животе попросились наружу. Я понял, что совершенно не готов что-то делать. Вспомнил про ванную, в которой топиться, и дубовые столы, по которым стучать. Вспомнил, как люди в панике выбегают на улицу и толпятся. Сам я в тот миг мог только судорожно перебирать слова. Если бы каждое оказалось на вес золото, я бы размозжил ими голову.

Тем временем, трясти перестало, и мысли снова пришли в себя. Солнышко светило, поодаль что-то горело, на горизонте белыми труселями развешивались паруса. Самый обыкновенный день.

Я добрался до кухни, достал кастрюлю из холодильника, поставил на плиту, подождал, помешал: в болотно-зелёном супе барахтались, корчась от кипения, фрикадельки. Пахло чем-то прокисшим. Я обратился к супу:

— Что же ты и ночи не продержался, скис?

Суп мог бы заметить обо мне то же самое.

ни безносый убийца Гестаса, ни всадник Понтийский.
только ты из исколотой памяти входишь.
только свет во все стороны комнат из окон полился.
только звёздным дыханием веет тихонечко.

ты прысни молоком мне на веки, как Оле-Лукойе.
и в затылок подуй, чтобы легче спалось мне.
только зонтик раскрой. только сон. только в поле уходят
наши линии жизни следами полозьев…

стоит им пересечься, и воздух от смеха хрустален.
не бросай меня, даже роняя на землю.
приходи хоть во сне, я тебе по руке погадаю,
сколько линиям судеб идти параллельно.

приходи, приходи, я тебе обо всём погадаю
по твоей белоснежной, холодной ладони…
только горных вершин голоса. только дивные дали.
только линии жизни и линии боли.

«Тут очень холодно, грязно, мокро, бездомные собаки, пьющие филологи с пустыми вазами…
Я ни секунды не жалела, что оказалась здесь». С. Б.

А я жалею. Часто и о многом.
Мне не хватает самого простого:
часов, уверенности, Бога.
И чувств пяти. Но не шестого.

Но не шестого. Не прощаю людям
жестокости. Жестокости обид,
им нанесённых. Пусть меня осудят
за то, что сердце чаще не болит.

За то, что глуше не болит, печальней,
а так, как будто и не опустело.
За то, что бессловесными ночами
кладу его на тумбочку у тела.

И просыпаясь, наблюдая грязь
страны, ещё не вышедшей из комы,
я шарю по карманам, наклонясь,
не чувствуя в себе объект искомый.

Если я приду, отворишь?
Притворишься на миг, что ждала?
Если я прошепчу тебе: «Здравствуй, малыш…»
Если войду со двора
впопыхах, запорошенный, в колком снегу,
в лёгком плаще, с голубыми цветами.
Если я зайду к тебе, забегу,
ты поймешь по улыбке, что рассветает?
Что не время резаться, прыгать с крыш,
завывать в подушку, не спать ночами.
Если я приду к тебе, отворишь?
Будто долго и счастливо,
до скончания.
Будто в сказках правда, а люди врут.
Одинокие люди под тоненькими плащами.
Будто я спустился на пять минут
за цветами.
Будто и не прощались.